раскол, 2

 Обычай предписывал дворянству Орлея носить на людях маски. Тончайшей работы шедевры раскрашивали, указывая достаток семьи. Одни покрывали изящные узоры из драгоценных камней, другие—инкрустации золотом и серебром. А третьи без меры наряжали павлиньими перьями или сверкающей драконьей чешуей. Обладание маской прекраснее, чем у соперников, считалось преимуществом, посему маскоделы Империи числились среди влиятельнейших и самых востребованных ее мастеров.

Слуги носили упрощенные маски, традиционные для рода хозяина или госпожи, ясно показывая всем: Мной владеют, и повредив мне, вы рискуете навлечь гнев тех, кому я служу. Носить маску, не имея на нее права, было чрезвычайно опасно. Благоразумные дворяне берегли свои маски не меньше репутации.

То есть, отсутствие маски в Орлее было заявлением. Что ты либо холоп, недостойный быть частью знатного рода, либо считаешь себя выше Игры. Для знати, однако, никто не был выше Игры. Игрок или пешка, третьего не дано.

Юстиния V, Святая Церкви и почетная гостья на празднестве сего вечера, была без маски. Как и толпа жриц при ней. Строго говоря, жричество было не выше Игры, но исключением в ней, и всем дворянам полагалось поддерживать безупречную видимость почтения при разговоре со жрицами, независимо от их одеяний. И все же многие жрицы были вовлечены в Игру, а иные утверждали, что Святая—из лучших игроков. Жрицы просто играли по другим правилам.

Евангелина тоже не носила маску. Храмовница, формально она подпадала под то же исключение. Что дворяне, впрочем, в основном игнорировали.

Еще лишь она в бальной зале дворца была в доспехе и при оружии. Броня храмовницы была начищена до блеска, на ней была лучшая ее красная туника—с косматым солнцем Церкви, вышитым золотой нитью. Она даже убрала волосы в нечто вроде изящной косы, как у придворных дам. Что все же бледнело в сравнении с великолепными платьями, пышными париками с причудливыми гребнями и нитями жемчуга, роскошными драгоценностями, сверкающими при живом огне—и она о том знала.

Евангелина очень хорошо знала, что придворные дамы думают, глядя на нее; знала, о чем они шепчутся за изысканными веерами. Такая красавица, как она, могла найти мужа. Ее уход в воинский орден означал, что она из бедного рода или, гораздо хуже, слишком неотесана для светского общества.

Все было неправдой, но неважно. Она здесь не для Игры. Она служит Святой, почетный страж, зримое напоминание тем, кто может использовать празднество как предлог устроить беспорядки.

Бал якобы давала императрица, но признаков Ее Императорского Величества нигде не было видно. По всему, что говорили Евангелине, та была в Зимнем дворце, в далеком Харамширале—наслаждаясь вниманием нового любовника или подавляя восстание, смотря кого спросить.

В любом случае ясно было, что бал устроили управляющие дворца—не то, что гости возражали. Явиться—значит доказать, что достоин приглашения, и оно того стоило. Бальную залу набили битком.

Святая сидела на громадном искусно вырезанном из дерева троне, доставленном для празднества. Высоко на помосте, дающем обзор всей залы. А значит, подойти все желающие могли только снизу. Дворяне Орлея не любили напоминаний о своей подчиненности, даже от тех, кто был бесспорно выше их, и после того, как иссякла долгая череда вежливых доброжелателей, мало кто приближался вообще.

Посему почетная гостья хранила строгое молчание, и лишь сопровождающие жрицы бдили с ней рядом. Она следила за кружением множества танцующих по бальной зале—с лицом бесстрастным, дабы никто не мог обвинить ее в скуке. Если ей было неудобно в объемистой мантии и сверкающем головном уборе, то она ничем того не выказывала. Евангелине она казалась воплощением ледяного величия, но замечания она слышала в основном о возрасте. Ее предшественница занимала пост почти пятьдесят лет, империя привыкла к трясущейся древней Святой. Теперь все изменилось, и некоторые высказывали надежды, что Юстиния V не заживется.

В типично орлейской манере, конечно—тайком, пряча ножи за спиной. Все-таки речь была об избраннице Творца. Евангелину мутило от недалеких колкостей и шпилек, скрывающих кощунство, но такова была империя.

Музыканты, собравшиеся большой группой высоко на верхней галерее бальной залы, вдруг заиграли быстрее. Внизу зааплодировали их выбору и стали выстраиваться для турдиона. Это был быстрый танец, ставший популярным после недавнего слуха, что он нравится императрице. Танцоры встали друг против друга в posture droit, правая нога чуть вперед, вес распределен равномерно. И начали: дрыгнуть в воздухе левой ногой, прыгнуть правой, и так до пятого шага, когда отскакивали обратно в исходную позу. И заново.

Все эти ужимки и прыжки оказались довольно зрелищны. На бальном полу было немало хмельного веселья, но часть танцоров предавалась своему занятию с явным изяществом опыта. Толпа вокруг танцоров восхищенно хлопала, и даже Святая со жрицами поддержали их.

Темп все нарастал, и скорость танца стала бешеной. Вдруг раздался тревожный вскрик—молодая женщина полетела наземь, разрывая свои юбки и сбивая с ног еще троих. Хуже, упала ее маска, задребезжав на полу. Музыка замерла, и стал слышен ропот: любопытство с примесью злорадства.

Никто не стал помогать упавшей. Та неловко встала на ноги и бросилась за маской, придерживая остатки юбок. Надменного вида женщина с башней белых локонов, явно мать, подбежала к ней и, схватив за руку, потащила за собой. Лицо матери прятала маска, но в каждом движении читалось унижение, а не забота.

Зоркий наблюдатель заметил бы, что в падении виновна другая молодая женщина, в искрящемся желтом платье. Как и то, что, когда музыканты начали новый, медленный мотив, она перехватила того, напротив кого танцевала упавшая. Говоря по правде, Евангелина подозревала, все здесь знали, что она сделала и зачем. И втихомолку одобряли. Игра была сколь безжалостна, столь и бесчестна.

Евангелина держалась перед помостом Святой, тщательно оглядывая толпу. Ноги ныли, застоявшись, резкая вонь пота под сладостью духов разъедала терпение. Но бдительность ослабить нельзя. Бесчисленные маски угрожали тем, что любая могла скрывать убийцу. Под любой мог быть чужак, и никто из гостей даже не подозревал бы о том. Хотелось бы надеяться, что армия стражи снаружи честно исполняет свой долг. А пока остается лишь ждать. Еще час, возможно, и Святая любезно удалится, сняв с нее обязанности.

—Не терпится уйти, как вижу.

Повернувшись, Евангелина узрела одну из служительниц Святой, сошедшую с помоста. Видела ее раньше: короткие рыжие волосы, ярко-голубые глаза, осанка и движения столь уверенны и изящны—Евангелину не удивило бы открытие, что та вовсе не жрица, невзирая на рясу. Телохранитель, наверное? Вполне разумно со стороны Святой не вверять свою судьбу лишь ее мечу. Евангелина ничуть не обижалась.

—Ее Преосвященству незачем бояться, что я покину ее.

Женщина вскинула руку, разоружающе улыбаясь.

—О, я ни на что такое и не намекала. Вы скрываете чувства лучше почти всех храмовников, что я встречала. И все же: это поручение, должно быть, скучно для вас.

Евангелина помедлила, подбирая ответ.

—Думаю, рыцарь-командор счел, что мне будет... уютней в подобной обстановке, учитывая мое происхождение.

—Но это не так.

—Я давно отказалась от такой жизни.

Она оглядела толпу танцующих—как раз завершалась последняя песня. После бурных аплодисментов музыкантам на галерее все разошлись беседовать. Будто стая волков на охоте: вынюхивают слабейших и отсекают, выжидая, чтобы убить. Насилие, впрочем, совершалось лишь ласковыми словами и обещаниями. Бальная зала была полем боя, уже усыпанным телами, но в войне никто не побеждал. На следующем сборище сцена разыграется снова, и снова после него—с постоянством прилива.

—Столько богатства и влияния, и на что их тратят? На свои амбиции, пока мир вокруг рушится.

Рыжеволосая казалась впечатленной.

—Соглашусь. Как и Ее Преосвященство, я знаю.

—Значит, нас уже трое.

Та сердечно рассмеялась и протянула руку.

—Простите мне ужасные манеры. Меня зовут Лелиана.

—Рыцарь-капитан Евангелина.

—О да, знаю. Было немало споров о том, кто сегодня будет охранять Святую. В конце концов, многие ваши соратники сходного звания выразили некие... настроения, что сильно встревожили нас.

Ее интонация пробудила интерес Евангелины—она казалась значимее сказанных слов. Отойдя к столу поблизости, Лелиана налила бокал вина. Евангелина подошла к ней.

—О чем вы?—спросила.—Встревожили чем?

—Вы знаете, что случилось в Киркволле.

—Кто не знает?

Лелиана указала на ряд величавых окон—сквозь них был ясно виден Белый Шпиль. Одно из немногих зданий, кроме дворца, видных в столице отовсюду, а ночами свет магии обращал его в искристый луч, режущий тьму—меч Творца, как храмовники любили себя называть.

—Круг магов Киркволла восстал, погрузив город в пучину войны, и последствия по сей день ощущает весь Тедас. У храмовников теперь два выхода: видеть здесь покушение на их власть—или необходимый урок.

—А при чем тут я? Сомневаюсь, что я выражала мнение на сей счет.

—Неужто?—Лелиана пригубила вино, изучая Евангелину поверх бокала, и в глазах ее мерцало веселье.—Вы сказали, что знать не использует свое влияние как должно. Я ошибаюсь и вы не считаете храмовников иными?

Вновь скрытый смысл.

—Конечно, считаю. Мы защищаем мир от магов и магов от них самих—не потому, что нас просят и не потому, что задача легка, но потому, что так правильно.

—Очень похоже на мнение, по-моему.

—Так случилось, что я разделяю его с остальным орденом.

—Если бы,—Лелиана на миг посмурнела, затем встряхнулась.—Многие считают, что неизбежна война, и что Церковь не в полной мере поддерживает усилия храмовников по ее предотвращению. Говорят, нам пора выбирать сторону.

—Вы к тому, что меня выбрали охранять Святую, поскольку сочли, что я выбрала сторону?

—Не могу сказать. Вопрос стоит обсудить.

Евангелина молчала, опешив. Рыжеволосая смаковала вино, с видом невинным, будто речь шла о пустяках.

На другом краю залы показался храмовник. Юноша из младших чинов ордена; пленка пота на лице говорила, что он добирался в спешке. Заметив Евангелину, он с безмерным облегчением в глазах стал пробиваться к ней через толпу.

—Сэр Евангелина! Слава Творцу, я нашел вас!

Подойдя ближе, он запнулся, запоздало осознав, что прерывает разговор.

Лелиана легко рассмеялась, ничуть не задета.

—Не волнуйтесь, юный сэр; хотя надеюсь, что у вас были веские причины прийти с мечом. Ведь меч здесь должен быть лишь один.

Она кивнула на клинок, что висел у пояса Евангелины.

Храмовник мельком глянул на свое оружие, оставшееся в ножнах, и вспыхнул от смущения:

—Простите, я не думал...

—Вы здесь по делу?—напомнила Евангелина.

—Я, э-э... да!—он с облегчением передал ей сложенный пергамент.—Меня прислал рыцарь-командор. В Белом Шпиле новое убийство.

—Вот как?—с холодком по хребту Евангелина вскрыла пергамент. В записке был приказ вернуться в башню, как только Святая покинет праздник. Упоминалось также, что новое убийство заинтересовало лорда-искателя лично. Между строк ясно читалось, что рыцарь-командор считал нежеланным такое развитие событий.—Передайте, что я вернусь, как только смогу.

Храмовник кивнул, но не уходил, колеблясь. Он посмотрел на Лелиану, в сомнении прикусив губу, и та вопрошающе выгнула бровь.

—Простите, мадам, но мне кажется, у меня есть послание и для вас.

—О? От храмовников?

—Нет, снаружи вас искал слуга. Рыжеволосая жрица при Святой, сказал. Говорил, вас просит о встрече старый друг.

—Старый друг?—она казалась заинтригованной.—Слуга не сказал, кто именно?

—Нет, мадам. Сказал, что из Ферелдена—если это важно.

—Важно.

Повернувшись к Евангелине, она откланялась.

—Похоже, наш разговор придется отложить до лучших времен. Храни вас Творец до той поры.

—И вас.

Евангелина смотрела ей и юному храмовнику вслед с возросшим любопытством. Шли толки, что у Святой есть личные агенты, в том числе барды—искусные мастера Игры, иногда шпионы и даже убийцы. Если она—одна из них, то сейчас состоялся весьма опасный разговор.

Евангелина невзначай оглядела бальную залу, гадая, сколь многие стали свидетелями их беседы и отметили ее. Донесут ли о ней рыцарю-командору? Для храмовников времена были непростые. Восстание в Киркволле разожгло волнения в каждом Круге Тедаса, а последующее их подавление натянуло нервы до предела. Все шарахались от теней и видели заговоры на каждом шагу. Белый Шпиль не был исключением.

К счастью никто, видимо, не обращал на нее внимания. С точки зрения орлейского дворянства Святая была украшением мероприятия, а Евангелина—ничего не значащим телохранителем. Она медленно выдохнула и вернулась на свой пост перед помостом. Тревожиться надо об убийствах. Ее расследование зашло в тупик, что в текущей обстановке непростительно. Если повезет, на сей раз будет больше улик.

Бал понемногу затихал, музыканты уже раскланивались и убирали инструменты. Некоторые мужчины удалялись в «вечернюю залу» дворца, а говоря попросту—шли напиваться, накуриваться и заниматься прочими вещами, что не одобряли жены. Что позволяло женщинам свободно жаловаться на мужей и баловаться сватовством. Другие прощались—те, кто сокращал издержки, убираясь до того, как сильнее повредят своей репутации—даже если отбыть прежде почетной гостьи значило проявить слабость.

Будто ощутив момент, Святая встала с трона. Жрицы подле нее шагнули к переднему краю помоста и громко захлопали, привлекая внимание толпы. Подействовало; все взволнованно переговаривались, собираясь в ожидании речи. Евангелина отошла, чтобы никому не загораживать обзор.

Кивнув своим служительницам, Святая воздела руки. В церемониальных мантии и головном уборе она выглядела впечатляюще, и по чести дворяне должны были низко кланяться и славить Творца за возможность узреть Его избранницу, а не вести себя так, будто она лишь гостья с чудным титулом. Естественно, здесь все были слишком пресыщены или горды для подобного пиетета—но приняли уважительный вид, и вскоре зал полностью затих.

—Почтенные горожане, братья и сестры,—начала она звенящим голосом.—Сегодня мы собрались здесь во славу Творца, ибо в Его воле то, что мы обладаем многими привилегиями: процветанием, свободой, империей, что раскинулась на половину Тедаса. Отсюда, из столицы, Песнь Света начала свое шествие по всему миру, так где же лучше поразмыслить над своей ролью—ролью любимых детей Творца?

Святая помедлила и с таинственной улыбкой сошла с помоста. Евангелина чуть не задохнулась от удивления, и неприкрыто встревоженные лица жриц на помосте говорили, что происходит нечто весьма неожиданное. Собственно, такое было неслыханно.

Изумленный шепот пополз по бальной зале, когда Ее Преосвященство подошла к самым ближним. Часть неуверенно отступила, у прочих хватило любезности на реверанс или поклон. Владычицы Церкви всегда были отчуждены, покидая Великий собор лишь по торжественным случаям. Что нынешняя согласилась прийти на бал, пусть по приглашению императрицы, уже было неожиданно. Доселе не бывало ничего, на что дворяне могли равняться, кроме официальных аудиенций.

Она взяла за руку присевшую в реверансе пожилую даму в элегантном бронзовом платье; та почти тряслась, поднимая маску и целуя кольца Святой. Ласково улыбаясь, Святая пошла на толпу, и люди с готовностью расступились. Практически отпрянули, показавшись Евангелине морем шипящих змей, невзирая на все их парики и модные платья.

Запоздало вспомнив обязанности, она придвинулась, следуя за Святой по пятам. Ее глаза прощупывали толпу, что держалась поодаль даже напирая. Несмотря на ужас, за их масками легко было различить и обостренное любопытство. Возможно, предпочтительней, когда мантию Святой носит женщина помоложе?

—Нельзя позволять страху затуманить рассудок,—продолжала Святая.—Мы должны помнить тех, кто защищал нас в лихолетье минувших веков, чья жертва позволила нам процветать. Мы перед ними в долгу, и постыдно забыли о том.

Святая драматически помедлила, оглядывая притихших слушателей.

—Я говорю о магах. Песнь Света учит: «Магия должна служить человеку, не править им.» Так и было. Столетиями маги хорошо служили нам во многих войнах, но чем мы платили им во времена мира? Мы не желаем им зла, но разве же не причиняли его?

—Ты лжешь!—прозвенел крик, и мгновение казалось, что никто не знает, чей.

Затем с потрясенным ропотом дворяне быстро расступились снова, и вперед вышел мужчина. На вид он ничем не отличался от прочих благородных гостей: лысеющий, однако изысканный джентльмен в сюрко черного бархата. Но сорвав маску, он обнажил лицо, искаженное гневом и горем.

—Вы желаете нам только зла! Это Церковь учит бояться нас!—продолжал он.—Вы держите нас в кулаке, вновь и вновь напоминая, что оставляете жить лишь потому, что мы полезны!

Все продолжали расступаться, отходя от мужчины подальше, пока он не остался практически наедине со Святой—и Евангелиной всего в паре шагов позади. Она взялась за меч. Если мужчина маг, как утверждает, значит, он опасен. Если она обнажит клинок или о беспокойстве сообщат страже—под угрозой окажется жизнь Святой.

К ее чести, Святая осталась спокойна и обратилась к толпе, вздымая руки:

—Прошу вас!—призвала она.—Нет причин пугаться. Есть лучшие способы привлечь внимание публики, признаю, но я с радостью выслушаю этого человека.

Публика волновалась, не вполне убеждена. Как и маг:

—Ты меня выслушаешь? Ты распустила Коллегию Чародеев, лишила голоса тех, кто ведет нас! Ты делала все, но не слушала!

—Я слушаю,—ответила она.—Но необходим порядок; вы же понимаете. Мира, если ему быть, нельзя достичь угрозами и требованиями. Жизней на кону много больше, чем жизней лишь магов.

Евангелина пристально наблюдала за магом. Ему тут было не место. По его словам, он был из Круга—возможно, даже Белого Шпиля, хоть она и не узнала его—но явно сбежал от своих сторожей-храмовников и пришел сюда. И она сомневалась, что лишь для разговоров.

Он дрожал и казалось, вот-вот разрыдается—но опущенные руки оставались крепко сжаты в кулаки.

—Мы не видим никакого стремления к миру,—выплюнул он.—И если Киркволл был примером, то показал, что нам ничего не добиться без боя.

С тем он воздел руки, и их окутало ярко-красное свечение. Залу заполнили электрические разряды, щекочущие кожу, гул, эхом гудящий глубоко в черепе. Магия. Плотину, что удерживала панику толпы, прорвало. Люди взволнованно завопили, и кое-кто рванулся к выходу. Они сметали всех со своего пути, топча, если придется, и панику сменили крики ужаса.

Евангелина прыгнула, прикрывая Святую. В один миг обнажила меч и направила на мужчину. Они сомкнули взгляды: храмовник и маг, извечные враги.

—Оставь,—предупредила она.—Ты знаешь, что я могу. Не нужно лить кровь.

У него вырвался не то смешок, не то всхлип отчаяния.

—А что нужно? Я уже мертв.

Он простер руки, извергая пламя широкой дугой, но Евангелина уже летела вперед.

—Назад, ВашеПреосвященство!—прокричала она, надеясь, что Святая услышит.

Бросилась в огонь, преграждая ему путь и чувствуя, как жар лижет щеки, и обрушила меч на грудь мага.

У нее была своя сила, та же, что у каждого храмовника. Сила, страшившая магов. С ударом клинка Евангелина ощутила ее прилив и направила вперед потоком, сквозь себя и оружие. С яркой вспышкой оборвалось истечение маны, и магическое пламя сгинуло.

—Сука!—крикнул маг, отшатываясь.

Из прорехи в сюрко текла кровь. Он провел по ней пальцами, уставился, будто потрясенный ее видом. Затем посмотрел на Евангелину, и лицо его смяла слепая ненависть. Евангелина рванулась к магу, поняв, что он делает, но было поздно. Кровь на его руках шипела и испарялась—он вбирал ману прямо из нее. Кровь на его груди дымилась, и глаза пылали темной и злой мощью.

Евангелина не успела его достать—волна силы ударила раньше. В брызги, как тонкое стекло, разбила ее защитную ауру. Вышибла из нее дух и оторвала от пола, швырнув назад. Рухнув на скользкий мрамор, она катилась кубарем, пока не врезалась в нечто твердое.

Лежала, пытаясь подняться, а мир вращался вокруг, кружа голову. Непослушные руки казались чужими. Оглушительные вопли летели словно отовсюду сразу. Она слышала и крики стражей, что пытались войти, но слишком много дворян пыталось выбраться наружу. Где-то позади кричали жрицы, моля Святую бежать.

Евангелина ощутила взрыв жара до того, как пламя объяло ее. Едва, но успела снова призвать свою ауру, и теперь та устояла. Но все же прогнулась под натиском, и боль от жгучего пламени была ослепляющей. Она заорала. В глазах померкло, и она ощутила, как тают последние крупицы ее силы.

Миг или час прошел, пока Евангелина вновь открыла глаза, она не знала. Она корчилась на полу, закрывая обожженными руками голову. Меч исчез. Должно быть, выронила в падении. Воздух был полон едкого дыма—в бальной зале что-то загорелось, и огонь быстро распространялся. Паника удвоилась, дойдя до такого накала, что гости пытались выбраться во что бы то ни стало. Кто-то метнул стул в одно из сводчатых окон, и то с грохотом раскололось.

Она подняла взгляд. Увидела пару черных ботинок. Ботинок мага, что шел за Святой. Та потеряла головной убор, но красная мантия безошибочно различалась даже сквозь марево. Она отступала в дальний конец залы, спиной к стене, как загнанное животное. Следила, не поддаваясь панике, как все прочие, за неспешным приближением мага.

Евангелина видела, как маг воздевает кулак и мощь облекает его.

—Нас уже боятся,—рявкнул он.—Так пусть не без причины!

Вскричав, Евангелина бросилась к ним. Стиснув зубы от боли, нырнула к магу и сцапала его за самый край одежды. Тот пытался повернуться, когда она рванула его вниз. Взмахнул руками, и ревущий поток пламени ушел вверх. Мгновение казалось—весь свод омывают черно-красные волны, море огня, что бурлит и пенится, разливаясь.

Она с силой швырнула мага на пол. Тот зарычал, пытаясь ее оттолкнуть. В лицо вцепилась рука, Евангелина ощутила пальцы, впившиеся в глаз, но ее было не сдвинуть.

Ее бронированный кулак рухнул на его лицо—раз, другой, третий... пока не хрустнуло. Она остановилась. Бальную залу пожирало пламя, но исходило оно не от мага. Тот застыл: искаженные черты залиты кровью, пустые глаза смотрят на нее с немым обвинением.

А потом все почернело.

Очнувшись, Евангелина обнаружила, что сидит на полу террасы снаружи бальной залы. Гости дворца обычно выходили сюда глотнуть вечернего воздуха, но сейчас вместо безмятежности здесь царил дикий хаос. Люди роились вокруг толпами—одни рыдают на земле, другие орут. Дворянка в изорванном платье бродила рядом, на грани истерики выкрикивая мужское имя. Жирный дворянин в дорогом сюрко, потемневшем от крови, сидел на земле, пока страж заботился о его ранах. Поодаль она заметила городскую стражу—носятся во дворец и обратно, отчаянно восстанавливая порядок.

Сколько она уже здесь? Святая цела? Слишком сложно разобраться во всеобщем смятении и море выкриков. Она попыталась встать на ноги, но боль врезалась в нее, словно кулак. Стиснув зубы, она осела обратно, пытаясь удержать сознание.

Из окон дворца валили клубы дыма, и лишь теперь прибывали пожарные с ведрами наготове. Если повезет, собьют пламя до того, как сгорит полдворца. В противном случае императрица едва ли будет рада.

То есть, напомнила себе Евангелина, если императрица сама как-то не связана с покушением. Ее отсутствие в ту же ночь, когда маг проскользнул во дворец и напал на Святую, казалось больше, чем совпадением. Если так, то храмовники мало что могли поделать. Но если нет, кто-то заплатит.

Ее скрутил приступ кашля, в глазах помутилось.

—Вы в порядке, рыцарь-капитан?—спросили ее.

Поморгав, она различила Лелиану, рыжеволосую женщину, что говорила с ней ранее. Та стояла рядом на коленях, с искренне встревоженным лицом.

—Что?—тупо отозвалась Евангелина сквозь вязкий туман в голове.

Она потерла лоб и лишь тогда запоздало заметила, что волдырей на руках больше нет. Ее кожа была цела. Лелиана радостно улыбнулась:

—Маги уже здесь. Я приводила одного исцелить вас, но пока будет больно. Думаю, вы здорово надышались дымом. Я боялась, что...

—Все хорошо. Спасибо,—Евангелина тряхнула головой. Крики вокруг стали разборчивее, будто мир прояснялся.—Святая... не ранена, нет? Она выбралась?

—Да. Она в безопасности.

Евангелина вздохнула с облегчением. Одной заботой меньше, значит.

—Я хочу поблагодарить вас,—сказала Лелиана.—Мне следовало быть здесь. Если бы с Юстинией что-то случилось в мое отсутствие, я бы никогда себе не простила.

—Понимаю.

—Знайте, что Ее Преосвященство также чрезвычайно благодарна. Если вам что-то понадобится...

Евангелина кивнула, но на большее не было сил. Лелиана сжала ее плечо и ушла. Храмовники все прибывали. Порядок восстанавливался. Глубоко дыша, она встала на ноги и поправила доспехи. Невзирая на магическое исцеление, казалось, что у нее даже кости в синяках, а легкие полны сажи. 

Магия не всемогуща, напомнила она себе.